Охота в горах Кавказа в конце XIX века
«Империя, над которой никогда не заходит солнце» возникла, похоже, потому, что британцам было просто тесно на «маленьком гордом острове». Иначе чем объяснить масштабы их странствий по земному шару – не колонизировать, так исследовать, не исследовать, так охотиться.
Не будет преувеличением сказать, что в конце XIX века из десяти охотников, отправляющихся в дальние страны чисто на охоту, девять имели англо-саксонское происхождение. Добирались они и до Кавказа.
Кавказ привлекал своей относительной доступностью и дешевизной. По сравнению с африканскими сафари, на которые уходило несколько месяцев и до тысячи фунтов стерлингов (тысяча фунтов тогда была, наверное, как миллион долларов сейчас), или Индией, где для того, чтобы с толком поохотиться, требовались связи, Кавказ был почти рядом и почти бесплатно. Добраться от Лондона до Владикавказа или Батума можно было за неделю, а расходы на двухмесячную охоту уложить в сто фунтов на человека. При этом на сравнительно небольшой площади можно было найти огромное разнообразие интересных охот – от дзерена в Муганской степи до медведя в широколиственных лесах и виноградниках черноморского побережья. Не запрещена была охота на зубра (другое дело, что основные места их обитания приходились на заповедник великих князей), довольно многочисленным еще был закавказский леопард, а окрестности Ленкорани посещали даже тигры. Но больше всего манили путешественников, конечно, горы.
Дикие горы Кавказа, с их прекрасной и жестокой природой, недоступные высоты Сванетии и Осетии, где люди еле-еле выгрызают себе пропитание из маленьких лужаек, и где нет для мужчины иных занятий, кроме войны и охоты, и где, по мнению жителей низин (русских и кавказцев одинаково), каждый горец, пусть и формально замиренный, в душе оставался разбойником. Но глаз англичанина падал под другим углом – и в сванах и в осетинах он видел отчаянных и страстных охотников, которые могли, взяв с собой всего пару лепешек, несколько суток бродить по таким местам, где от одного взгляда на гору у неподготовленного человека закружится голова. И вернуться, при неудаче – не жалуясь, при удаче – без похвальбы. Раздать мясо по деревне, как требовал обычай, повесить рога под крышей сакли или у входа в часовенку, как благодарность высшим силам – и снова скрыться в горах.
Охотились на диких коз, настолько похожих на домашних, что непонятно было, то ли это местный скот так недалеко ушел от дикого предка, то ли дикие козы есть просто одичавшие домашние. На серну, которая, впрочем, среди местных жителей особенно не котировалась. Но самым привлекательным трофеем был тур, которого подразделяли на «того, что с гладкими рогами», и «того, что с кольчатыми». А у официальных зоологов определенности относительно того, сколько видов копытных водилось на Кавказе, на тот момент не было. И это только подогревало интерес тогдашних британских охотников, ибо давало возможность осуществить главную мечту – добыть трофей ранее не описанного вида и назвать его своим именем.
Способы охоты, которые практиковали местные жители, как водится, вытекали из того, что в добыче в первую очередь ценилось мясо, а дальнобойного оружия еще не имелось. Так, князья раз в год собирали всех подданных, кого только могли найти, и устраивали большой загон. При котором на охотников выходило большое количество зверя, которого убивали десятками, а потом устраивали грандиозный пир. Простые горцы охотились, по большей части, на солонцах ночью. Ждали, пока козы или овцы не придут попить минеральной воды, и стреляли на глаз, на слух и на ощупь в стадо. В 9 случаях из 10 добычей становились овцы или ягнята, что местных охотников, в принципе, вполне устраивало.
А вот европейского трофейного охотника ни тот ни другой способ, естественно, удовлетворить не мог. Ночью у солонца размер рогов у добычи особо не различишь, и сколько надо добыть самок с детенышами (которые для британцев были табу), пока под выстрел подвернется рогач, да еще и хороший? На облаву еще надо попасть, а какой именно зверь на тебя выйдет – лотерея.
К счастью, дикие горцы тоже знали толк в рогах, количество и качество которых было зримым и осязаемым знаком того, кто тут хороший охотник, а кто плохой. Поэтому, отвергнув облавы и солонцы, британцы с их местными проводниками поднимались высоко в горы и пытались скрасть рогача заведомо трофейных кондиций. Ценность трофея, измеренная в сложности его добычи, при этом возрастала до небес. К обычным испытаниям высотой, каменистой почвой, холодом, снегом и льдом добавлялся особенно жестокий способ охоты, изобретение то ли местных жителей, то ли заезжих трофейщиков, но, похоже, чисто кавказского происхождения (по крайней мере, в описаниях горной охоты в Гималаях мне он не попадался).
Хотя штуцер-экспресс, основное оружие британского охотника того времени, и позволял хорошему стрелку выстрел на 400 метров, для абсолютной уверенности в попадании старались подойти поближе, хотя бы на 150. Такой скрад проще всего получается, если подходить к турам сверху, так как оттуда они, как правило, опасности не ждут. Но при обычной схеме охоты, когда охотники ночуют в низинах, где есть дрова для костра и т.д., на это может просто не хватить времени. Пока поднимешься в горы, пока найдешь подходящего зверя, пока поднимешься выше – причем так, чтобы он этого не заметил, то есть сделав обход и закрывшись от него горой (а по пути можно запросто наткнуться на непроходимый участок) – так вот, пока все это проделаешь, или день кончится, или тур уйдет на соседнюю гору. Чтобы преодолеть это затруднение, охотники поднимались на вершину самой перспективной горы, и ночевали там, на вершине, а утром начинали охоту.
Это уже было совсем не похоже на традиционные британские сафари. Никаких тебе слонов, караванов носильщиков, двухкомнатных палаток, поваров, ванн и походных дворецких. Багаж, в идеале, нужно было свести к тому, что охотник мог унести на плечах, а местных жителей не стоило нанимать больше двух – одного, чтобы следил за лагерем, и одного как проводника и егеря. Даже переводчик по большей части оказывался пустой тратой денег, так как ни один человек не в состоянии изучить все бесчисленные языки народов Кавказа, а большинство тех, кто пытался получить эту работу, на поверку оказывались просто мелкими жуликами, любителями попутешествовать за чужой счет. Охотнику советовали лучше усвоить начатки русского или грузинского и положиться на добрый нрав и язык жестов.
Собрать привычную сложносочиненную пирамидальную конструкцию из обслуживающего персонала с охотником на вершине британским туристам отчасти не давала политика. Так, рекомендательное письмо из МИДа Великобритании, которое в других местах открывало все двери, здесь только мешало делу. Русская бюрократия моментально вспоминала о позиции Англии в вопросе «замирения горцев» и сразу навешивала на официального путешественника ярлык потенциального шпиона. Можно только представить себе, какой поток бумаги обрушивался при этом из Петербурга на местную администрацию, в каком настроении оная администрация пребывала, и сколько проволочек возникало из-за того, что по любому вопросу чиновники на местах на всякий случай испрашивали разрешения из столицы. Лучше было ехать по-тихому, не привлекая внимания – и пока иностранец не интересовался ничем, кроме охоты, никаких проблем не возникало. А масштабная экспедиция и «не привлекать внимания» – вещи, понятно, несовместные.
Отчасти же дело было в психологии местных жителей, из-за которой в большом караване было бы крайне сложно поддерживать необходимую дисциплину. Гордые горцы с готовностью видели в заезжем иностранце товарища-охотника, но решительно отказывались воспринимать происходящее в формате «хозяин – наемный работник». Иностранец, вздумавший «построить» местных, был бы не понят. Зато тот, кто мог смотреть на них без предубеждения, брать на себя честную долю труда, делить поровну последний сухарь и трубку табаку, получал взамен искреннюю дружбу, лучшие места, и, если надо, последнюю бурку.
Здесь нельзя было даже отдать местному проводнику поносить свою винтовку, как в Индии или Африке. Увидев зверя, проводник, в большинстве случаев стрелял по нему сам, забыв обо всех прагматических соображениях. И свое ружье проводнику лучше было оставить в лагере, по той же причине – горячему джигиту могло показаться, что иностранец слишком медлит с выстрелом, и тогда он из лучших побуждений мог выстрелить раньше. Даже скрадывать зверя нужно было в одиночку, чтобы можно было спокойно выцелить без отвлекающих факторов типа толчков под ребра и жаркого шепота «Стреляй! Стреляй!».
Возможно, именно из-за непривычного формата Кавказ так и не стал для британцев приоритетным охотничьим направлением. Тем, кому надо добыть как можно больше голов и шкур, как можно меньше поступаясь комфортом, Кавказ того времени был противопоказан – как выразился один из туристов, сплошной альпинизм на голодный желудок, а не охота. Но те охотники, для которых был больше всего ценен трофей, добытый в дикой и удаленной стране самостоятельно, с минимумом посторонней помощи, и тем выше была его ценность, чем сложнее трофей доставался, вспоминали Кавказские горы как одно из лучших мест на земле.
Врезы:
«Позвольте мне сказать о том, что является одним из главных секретов успешного путешествия. Никогда не позволяйте себе никаких излишеств, недоступных вашим сопровождающим. Если у вас осталось табаку только на одну трубку – пустите ее по кругу, и, по, крайней мере, на Кавказе, вы не останетесь без вознаграждения. Прошло уже очень много лет, но воспоминание об одном промозглом утре все еще живо в моей памяти. В тот день я проснулся в 3 часа утра, и обнаружил, что лежу в тепле и полном комфорте, укрытый поверх своего еще двумя бурками (местными одеялами). Хозяева одеял сидели на корточках у костра, практически в костре, и разговаривали, чтобы убить холодное ночное время и дождаться рассвета. Отчитав их за безрассудство и заставив лечь и укрыться своими бурками, я повернулся на другой бок и заснул. Когда я снова проснулся в 7 утра (непростительно поздно для лагерной жизни) они в тех же позах сидели на корточках вокруг костра, на котором готовился завтрак, а их одеялами был снова укрыт я. Видимо, причина была в том, что я полностью расплатился с этими людьми за два дня до того, как это случилось. На следующее утро мы расстались навсегда, и они от всего сердца напутствовали меня словами: «Да пребудет с тобою Бог!».
Эти люди совершенно не считали чем-то особенным ту заботу, которую проявили по отношению ко мне, который, «бедняга, не может заснуть когда мерзнет, и заболеет, стоит ему только день не поесть».
К. Филлипс-Уолли.
Три дня известный английский путешественник и охотник Сент-Джордж Литтлдейл гонялся за стадом туров, в котором было несколько хороших трофеев. Казалось, сами горы мешали подобраться к ним на выстрел, и все, что могло пойти не так, шло не так. Наконец, удача повернулась лицом – Литтлдейлу удалось высмотреть стадо всего в полумиле от себя, в удобном для скрада месте, и даже ветер в кои-то веки дул в нужном направлении. Все слишком просто, подумал Литтлдейл, опыт подсказывал ему, что где-то таится подвох. Так и вышло – подкравшись к турам почти на верный выстрел, он наткнулся на полосу чистого снега, всего около ста ярдов в ширину, но совершенно открытую и полностью на виду у туров. Вновь и вновь Литтлдейл осматривал местность, пытаясь найти хоть какой-то способ пересечь эту снежницу и остаться незамеченным для туров, но ничего не находилось. Охотник испытывал воистину Танталовы муки, находясь в шаге от трофея после трех дней тяжелейшей охоты, и не в состоянии сделать этот шаг. Спускался вечер, становилось все холоднее, ветер начал менять направление, туман, клубясь, поднимался из низин – как вдруг один из клубов тумана, похожий скорее на маленькую тучку, пополз вверх по расщелине, и через несколько минут накрыл снежную полосу. В одно мгновение Литтлдейл, как призрак, преодолел полосу снега, и, не успел он скрыться за большим камнем, как туман рассеялся. Выглянув из-за укрытия, Литтлдейл увидел старого тура, который неподвижно стоял на небольшом уступе, боком к стрелку, на пределе уверенного выстрела. Литтлдейл тщательно прицелился и выстрелил; рогач свалился с уступа замертво и в тот же момент на то же место встал еще один тур, не хуже первого – и так же упал после выстрела из левого ствола.
Во время одной из своих поездок на Кавказ Литтлдейл вооружен был, как положено по эпохе и статусу, двуствольным штуцером-экспрессом. Дымный порох, начальная скорость около 600 м/с, свинцовые пули экспрессные (с полостью в передней части) и цельнометаллические. Первые обладали надежным останавливающим эффектом, но шкуру крупных животных не всегда могли пробить. Вторые обладали хорошей пробивной способностью, но могли и «шить» зверя насквозь, делая подранков, которых уже не удавалось добрать.
Из своего штуцера Литтлдейл стрелял разных зверей, но в какой-то момент случилось так, что несколько подряд ушли подранками. Проводники – лезгин и трое русских – объяснили клиенту, что штуцер надо промыть. На что англичанин ответил, что не ложится спать, не почистив оружие, и предложил посмотреть в стволы на просвет. Проводники посмотрели по очереди, признали, что стволы чистые, но все равно настаивали на необходимости их промыть. Причем промыть буквально и не просто водой, а как положено: водой из трех ручьев, собранной на рассвете, до того, как в них успеет попить животное или искупаться человек.
После очередного подраненного оленя лезгин взбунтовался, швырнул папаху на землю, и заявил, что он так охотиться отказывается и вообще, пока ружье не промоют, пусть хоть все звери Кавказа строем проходят перед англичанином, ничего он не добудет. Ну ладно, сдался Литтлдейл и разрешил им совершить этот «магический» обряд.
С превеликой торжественностью и точно в соответствии с «законом гор» проводники собрали воду из трех ручьев, вскипятили ее и пролили кипятком стволы штуцера.
После чего штуцер перестал «живить», и все стреляные англичанином звери падали на месте.
Может, первобытная магия дикого Кавказа сработала… А может, потому, что Литтлдейл после обряда перестал стрелять цельнометаллическими пулями и перешел на экспрессные.
«Лучшим из моих проводников был лезгин, который большую часть жизни проводил на охоте в горах, и лучше бы было ему с них вообще не спускаться, поскольку в селениях он первым делом шел пить водку и пил ее до тех пор, пока не пропивал свой последний рубль. Однажды нам надо было выступать из деревни, где мы застряли на три дня, потому что нашим русским проводникам надо было то купить овец, то испечь хлеба, то перековать коней. Все были готовы и только лезгин пропал. Наконец, он объявился в безнадежно пьяном виде; его опьянение выражалось в гипертрофированной вежливости – всякий раз, когда я или моя жена обращались к нему, он снимал шапку и сгибался в земном поклоне. Сразу за деревней нам надо было пересечь брод. Не успели мы зайти в воду, как лезгин повернулся и пошел назад в деревню. Я вернулся и поймал его. Чтобы как-то удержать его от попыток к бегству, я попросил его вести вьючную лошадь. Он отказался, говоря, что ему уже за сорок, в караване есть молодые ребята, пусть они и работают. Я сказал, что такое ответственное дело нельзя доверить молодежи, и, поскольку мне тоже за сорок, предложил вести лошадь по очереди. На полном серьезе он попросил разрешения нести мой альпеншток, когда была моя очередь вести лошадь, и я с не меньшей серьезностью ему разрешил. Если он говорил, что устал и садился на землю, я отвечал, что устал не меньше и только и мечтаю об отдыхе, когда он выражал желание нести мой бинокль я столь же настойчиво предлагал понести его винтовку. Эту комедию мы ломали всю дорогу, и моя жена едва не лопнула со смеху, наблюдая за нами. Но игра стоила свеч потому, что этот лезгин знал о горах и повадках животных больше, чем все прочие мои проводники вместе взятые».
Сент-Джордж Литтлдейл
